Россияне и закон. Pussy Riot как хроматограф

pussy riotОтношение народа к судьбе узниц из Pussy Riot, кроме всего прочего, дает интересную картину расслоения общества в его представлениях о законе.

Каким должно быть идеальное обсуждение этой истории, если исходить из европейской традиции? Наверно, таким: девицы что-то натворили — смотрим на их выходку

с т.зр. закона — то, что подпадает под наказание, соответственно, наказывается в той степени, как это предусмотрено законом.

Параллельно могут идти общественные баталии по поводу нравственных, религиозных и прочих оценок содеянного. Но именно параллельно. Закон отдельно, общественные споры — отдельно.

Так вот, ситуация вокруг «ПР», как на хроматограмме, высвечивает нам три фракции.

Первая — это те, кто пытаются осмыслить происходящее в рамках описанного выше.

Вторая группа, более многочисленная — это те, кто считают, что «раз нас обидели, значит надо покарать». Для них уже все ясно без суда, следствия и экспертиз (не будем отвлекаться сейчас на их качество). Этой фракции и так понятно, что «это уголовное преступление», «разжигание ненависти к православным» и т.д. И покарать надо построже, чтобы другим неповадно было: «правильно, пусть сидят, другим наука».

Закон для этих людей — лишь инструмент для возмездия, которая им представляется справедливой. Справедливость они оценивают на свой вкус, и с законом она общего ничего не имеет.

Тут надо сказать, что такой подход традиционен. В нашей стране закон почти никогда не был мерилом. Он был, наоборот, инструментом. Чаще всего — инструментом репрессивным. То есть не действительность проверялась законом, а закон подстраивали под действительность для достижения сиюминутных целей. В этом и состоит наш ментальный конфликт с европейским.

И третья группа — те, кому закон как мерило уже не нужен. Они сами, правда, считают себя очень прогрессивными людьми. Но в основе их мышления лежит примитивный магизм — вера в то, что определенное сказанное слово решает все противоречия. Например, если назвать действо «молебном» — значит, все претензии отпадают. Если провинившиеся говорят «да что вы, мы сами православные» — значит, так и есть, и опять-таки претензий быть не может.

Если в предыдущей фракции работает дочеловеческая психология животной стаи (найти и растерзать), то в этой — психология постчеловеческая. То есть психология индивида, живущего на обломках социума, когда в реальности нет уже никаких общих ценностей, связей, договоренностей. Этакое воплощение постмодерна. Захотели назвать «молебном» — назвали, захотели стать православными — в сию минуту стали.

Получается, у нас одновременно представлено в массовом сознании и первобытно-общинная стая, и попытки современного европейского мышления, и уже его упадок (это при том, что падать-то было нечему).

Вот и строй правовое общество.Отношение народа к судьбе узниц из Pussy Riot, кроме всего прочего, дает интересную картину расслоения общества в его представлениях о законе.

Каким должно быть идеальное обсуждение этой истории, если исходить из европейской традиции? Наверно, таким: девицы что-то натворили — смотрим на их выходку

с т.зр. закона — то, что подпадает под наказание, соответственно, наказывается в той степени, как это предусмотрено законом.

Параллельно могут идти общественные баталии по поводу нравственных, религиозных и прочих оценок содеянного. Но именно параллельно. Закон отдельно, общественные споры — отдельно.

Так вот, ситуация вокруг «ПР», как на хроматограмме, высвечивает нам три фракции.

Первая — это те, кто пытаются осмыслить происходящее в рамках описанного выше.

Вторая группа, более многочисленная — это те, кто считают, что «раз нас обидели, значит надо покарать». Для них уже все ясно без суда, следствия и экспертиз (не будем отвлекаться сейчас на их качество). Этой фракции и так понятно, что «это уголовное преступление», «разжигание ненависти к православным» и т.д. И покарать надо построже, чтобы другим неповадно было: «правильно, пусть сидят, другим наука».

Закон для этих людей — лишь инструмент для возмездия, которая им представляется справедливой. Справедливость они оценивают на свой вкус, и с законом она общего ничего не имеет.

Тут надо сказать, что такой подход традиционен. В нашей стране закон почти никогда не был мерилом. Он был, наоборот, инструментом. Чаще всего — инструментом репрессивным. То есть не действительность проверялась законом, а закон подстраивали под действительность для достижения сиюминутных целей. В этом и состоит наш ментальный конфликт с европейским.

И третья группа — те, кому закон как мерило уже не нужен. Они сами, правда, считают себя очень прогрессивными людьми. Но в основе их мышления лежит примитивный магизм — вера в то, что определенное сказанное слово решает все противоречия. Например, если назвать действо «молебном» — значит, все претензии отпадают. Если провинившиеся говорят «да что вы, мы сами православные» — значит, так и есть, и опять-таки претензий быть не может.

Если в предыдущей фракции работает дочеловеческая психология животной стаи (найти и растерзать), то в этой — психология постчеловеческая. То есть психология индивида, живущего на обломках социума, когда в реальности нет уже никаких общих ценностей, связей, договоренностей. Этакое воплощение постмодерна. Захотели назвать «молебном» — назвали, захотели стать православными — в сию минуту стали.

Получается, у нас одновременно представлено в массовом сознании и первобытно-общинная стая, и попытки современного европейского мышления, и уже его упадок (это при том, что падать-то было нечему).

Вот и строй правовое общество.

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

Оставить комментарий